El azar bajo el guion

Nos gusta narrarnos como si fuéramos los arquitectos puntillosos de nuestra propia biografía, cuando, a poco que escarbemos, descubrimos que el azar había firmado los planos mucho antes de que aprendiéramos a sostener el lápiz. No hay vanidad más tenaz que la del hombre convencido de haber elegido todo aquello que, en rigor, simplemente le sobrevino.

Нам нравится рассказывать о себе так, будто мы дотошные архитекторы собственной биографии, хотя, стоит лишь копнуть поглубже, мы обнаруживаем, что случай подписал чертежи задолго до того, как мы вообще научились держать карандаш. Нет тщеславия более упорного, чем тщеславие человека, убеждённого, что он сам выбрал всё то, что, по сути, попросту с ним приключилось.

Reparemos, sin ir más lejos, en los encuentros que dieron forma a nuestra vida: el amigo decisivo, el maestro que nos torció el rumbo, el amor que lo trastocó todo. Si aquel tren se hubiera retrasado tres minutos, o si hubiéramos cedido a la pereza de quedarnos en casa, ninguno de esos rostros, hoy imprescindibles, habría llegado siquiera a tener nombre. Y, sin embargo, una vez consumado el encuentro, lo revestimos retrospectivamente de necesidad, como si el destino hubiera trabajado en secreto para depositarlo en nuestras manos.

Возьмём хотя бы те встречи, что придали форму нашей жизни: решающего друга, учителя, который изменил наш путь, любовь, перевернувшую всё. Опоздай тот поезд на три минуты или поддайся мы лени остаться дома — ни одно из этих лиц, сегодня незаменимых, так и не обрело бы даже имени. И всё же, едва встреча состоялась, мы задним числом облекаем её в одеяние неизбежности, словно судьба втайне трудилась над тем, чтобы вложить её нам в руки.

Esa costumbre nuestra de ordenar el pasado en cadenas de causas tiene algo de consuelo y algo de impostura. La memoria, lejos de ser un archivo neutral, es un guionista que rehace la trama hasta que cada peripecia parezca anunciar, dócilmente, el desenlace que ya conocemos. Lo fortuito nos resulta intolerable, de modo que lo disfrazamos de propósito antes de que nadie, ni siquiera nosotros, advierta la costura.

В этой нашей привычке выстраивать прошлое в цепочки причин есть нечто и от утешения, и от подлога. Память, вовсе не будучи нейтральным архивом, есть сценарист, переписывающий сюжет до тех пор, пока всякий поворот не начнёт покорно предвещать развязку, которая нам уже известна. Случайное для нас невыносимо, а потому мы рядим его в одежды замысла, прежде чем кто-либо — пусть даже мы сами — заметит этот шов.

Conviene, no obstante, no caer en el extremo opuesto, ese fatalismo cómodo que entrega el timón al primer viento que sople. Que la baraja la reparta el azar no nos exime de jugar las cartas con tino, pues entre el naipe recibido y la mano ganada media justamente aquello que solemos llamar carácter. Por mucho que el reparto sea ajeno a nuestra voluntad, el estilo con que apostamos no deja de pertenecernos.

Однако не следует впадать и в противоположную крайность — в тот удобный фатализм, что вверяет штурвал первому подувшему ветру. То, что колоду сдаёт случай, не освобождает нас от необходимости играть картами с умом, ибо между доставшейся картой и выигранной партией пролегает как раз то, что мы привыкли называть характером. Сколь бы ни был расклад чужд нашей воле, та манера, с какой мы делаем ставки, остаётся нашей и только нашей.

Acaso la madurez consista, precisamente, en sostener a la vez dos verdades que se repelen: que casi nada de lo esencial estuvo en nuestras manos y que, pese a ello, somos responsables de lo que hicimos con lo recibido. Quien lo ignora vive a merced de un guion que cree haber escrito; quien lo comprende, en cambio, aprende a improvisar con elegancia sobre un texto que nunca le pertenecerá del todo.

Быть может, зрелость состоит как раз в том, чтобы удерживать одновременно две взаимоотталкивающиеся истины: что почти ничто из существенного не было в нашей власти и что, несмотря на это, мы отвечаем за то, как распорядились доставшимся. Тот, кто этого не ведает, живёт во власти сценария, который мнит написанным собственноручно; тот же, кто это постигает, учится изящно импровизировать на тексте, который никогда не будет принадлежать ему всецело.

Y si algún día, ya viejos, volviéramos la vista atrás con honradez, quizá descubriéramos que la vida no fue tanto la obra que planeamos cuanto la que el azar nos fue dictando al oído mientras fingíamos componerla. Tal vez no quepa pedirle más a una existencia: que el guion ajeno nos resulte, al final, lo bastante hermoso como para reclamarlo como propio.

И если однажды, состарившись, мы честно оглянулись бы назад, то, пожалуй, обнаружили бы, что жизнь была не столько творением, которое мы замыслили, сколько тем, что случай нашёптывал нам на ухо, пока мы делали вид, будто сочиняем её сами. Большего, пожалуй, и нельзя требовать от существования: чтобы чужой сценарий в итоге показался нам достаточно прекрасным, чтобы мы решились назвать его своим.