El reloj y la duración

Pocas tiranías hay tan mansas y tan implacables como la del reloj, ese pequeño dios redondo al que rezamos sin habernos dado cuenta de que lo hemos inventado nosotros. Mide el tiempo con una ecuanimidad de notario: para él, una hora de tedio y una hora de dicha pesan exactamente lo mismo. Nosotros, en cambio, sabemos de sobra que no es verdad, aunque sigamos fingiendo que lo creemos.

Мало найдётся тираний столь же кротких и столь же неумолимых, как тирания часов — этого круглого божка, которому мы молимся, так и не заметив, что сами же его и придумали. Они отмеряют время с беспристрастием нотариуса: для них час скуки и час счастья весят ровно одинаково. Мы же прекрасно знаем, что это неправда, — хоть и продолжаем притворяться, будто верим в неё.

Existe, junto al tiempo que se cuenta, otro que se padece o se goza, y que se niega tercamente a dejarse cuadricular en horas y minutos. Es ese tiempo elástico que se dilata en la sala de espera de un hospital y se encoge, traidor, en la víspera de una despedida. Por mucho que la aguja avance con su paso uniforme, la conciencia la corrige a su antojo, sin pedirle permiso a nadie.

Рядом со временем, которое считают, существует другое — то, что выстрадывают или вкушают, — и оно упрямо отказывается укладываться в часы и минуты. Это то самое упругое время, что растягивается в больничной приёмной и предательски сжимается накануне расставания. Как бы равномерно ни двигалась стрелка, сознание правит её по своему усмотрению, ни у кого не спрашивая позволения.

Convendría, quizá, que desconfiáramos un poco más de la falsa objetividad de las cifras. Nadie ha medido jamás, ni medirá, lo que dura de verdad una tarde de la infancia, que parecía no tener fondo ni orilla. Aquellos veranos interminables cabían holgadamente en los mismos noventa días que hoy se nos escurren entre los dedos como agua.

Пожалуй, стоило бы чуть больше не доверять мнимой объективности цифр. Никто никогда не измерил и не измерит, сколько на самом деле длится один вечер детства, что казался без дна и без берегов. Те нескончаемые летние месяцы вольготно умещались в те же девяносто дней, что нынче утекают у нас сквозь пальцы, словно вода.

No es que el reloj mienta; es que mide algo distinto de lo que nosotros vivimos, y de ahí nace el equívoco. Él contabiliza la sucesión; a nosotros nos importa la densidad, el espesor de cada instante, su sabor. Una vida, al fin y al cabo, no se calcula sumando jornadas, como si fuera una factura.

Дело не в том, что часы лгут, — просто они измеряют не то, что мы проживаем, и отсюда рождается недоразумение. Они учитывают последовательность; нам же важна плотность, насыщенность каждого мгновения, его вкус. Жизнь, в конце концов, не подсчитывают, складывая прожитые дни, словно это счёт за услуги.

Acaso la única sabiduría posible consista en aprender a habitar la duración sin renunciar del todo a la puntualidad. Dejar, en suma, que el reloj gobierne los trenes, pero jamás los recuerdos.

Быть может, единственно возможная мудрость в том и состоит, чтобы научиться обживать длительность, не отрекаясь вовсе от пунктуальности. Словом, позволить часам распоряжаться поездами, но никогда — воспоминаниями.

Cuando llegue la hora última, dudo mucho que alguien lamente haber vivido pocos minutos. Lo que se llora, si acaso, es no haber sabido demorarse en los que de veras merecían la pena.

Когда настанет последний час, я сильно сомневаюсь, что кто-нибудь пожалеет о том, что прожил мало минут. Оплакивают, если уж на то пошло, лишь то, что не сумели задержаться в тех, которые и впрямь того стоили.