El protocolo de las sonrisas

Pocas invenciones humanas han prosperado tanto a costa de tan escaso convencimiento como la cortesía. La practicamos a diario con la soltura de quien recita una oración cuyo sentido dejó de importarle hace años. Y, sin embargo, bastaría que la suprimiéramos un solo día para que la convivencia se desplomara como un andamio al que le hubieran retirado los tornillos.

Немногие из человеческих изобретений процветали столь успешно при столь малой внутренней убеждённости, как вежливость. Мы упражняемся в ней ежедневно с непринуждённостью того, кто читает молитву, смысл которой перестал его волновать много лет назад. И тем не менее достаточно было бы отменить её всего на один день, чтобы сосуществование рухнуло, словно леса, у которых вынули болты.

Quienes la defienden con vehemencia suelen confundir dos cosas que apenas se rozan: el respeto y su escenografía. El primero exige que reconozcamos en el otro una dignidad anterior a nuestra simpatía; la segunda se contenta con que pronunciemos la fórmula correcta en el momento oportuno. No es de extrañar, pues, que el cortés más consumado sea a menudo el que menos siente, ya que ha aprendido a sustituir la emoción por el gesto sin que se note la costura.

Те, кто рьяно её защищает, обыкновенно путают две вещи, едва соприкасающиеся: само уважение и его декорации. Первое требует, чтобы мы признавали в другом достоинство, предшествующее нашей симпатии; вторые довольствуются тем, чтобы мы вовремя произнесли подобающую формулу. Неудивительно поэтому, что самый искушённый в учтивости человек зачастую чувствует меньше всех, ибо научился подменять чувство жестом так, что и шва не видно.

Conviene reconocer, no obstante, que esa misma hipocresía cumple una función que ningún moralista debería despreciar a la ligera. Si dijéramos en voz alta cuanto pensamos, la sociedad se reduciría en una tarde a un campo de batalla amueblado con buenas intenciones rotas. La mentira amable es, en este sentido, el lubricante discreto que impide que las ruedas del trato chirríen a cada vuelta.

Следует, впрочем, признать, что само это лицемерие выполняет роль, которую ни один моралист не должен опрометчиво презирать. Если бы мы вслух говорили всё, что думаем, общество за один вечер обратилось бы в поле брани, обставленное обломками благих намерений. Любезная ложь в этом смысле — неприметная смазка, не дающая колёсам общения скрипеть на каждом обороте.

Aun así, hay un punto en que la fórmula deja de proteger al otro para empezar a protegernos de él. Cuando sonreímos para no comprometernos, cuando agradecemos para no deber nada, cuando cedemos el paso únicamente para que se advierta que lo hemos cedido, la cortesía ha mudado de bando sin avisarnos. Lo asombroso es que, incluso entonces, sigue siendo preferible al desabrimiento sincero del que se enorgullece de no fingir.

И всё же есть предел, за которым формула перестаёт защищать другого и начинает оберегать нас от него. Когда мы улыбаемся, чтобы ни к чему себя не обязывать, благодарим, чтобы остаться никому не должными, уступаем дорогу лишь затем, чтобы заметили, что мы уступили, — вежливость незаметно переходит на другую сторону. Поразительно, что даже тогда она всё равно предпочтительнее искренней грубости того, кто гордится своим неумением притворяться.

Quizá la conclusión, si alguna cabe, sea que la cortesía no nos pide que seamos buenos, sino que nos comportemos como si lo fuéramos. Y en esa diferencia, aparentemente nimia, se aloja casi toda la civilización de la que tan orgullosos nos sentimos. Convendría, por tanto, que la practicáramos con un punto de ironía: lo bastante para no creérnosla del todo, pero no tanto como para dejar de cumplirla. Al fin y al cabo, la única hipocresía verdaderamente imperdonable sería la de quien presumiera de no necesitar ninguna.

Возможно, единственный вывод, если он вообще уместен, в том, что вежливость требует от нас не быть добрыми, а вести себя так, будто мы добры. И в этом, на первый взгляд ничтожном, различии гнездится едва ли не вся цивилизация, которой мы так гордимся. А потому стоило бы упражняться в ней с долей иронии: достаточной, чтобы не верить ей до конца, но не такой, чтобы перестать её соблюдать. В конце концов, единственное по-настоящему непростительное лицемерие — это лицемерие того, кто хвастался бы, будто не нуждается ни в каком.