Elogio de la tarde inútil

Hubo un tiempo en que holgazanear no era pecado, sino una forma respetable de mirar las nubes; hoy, en cambio, el ocio se ha vuelto un delito que confesamos a media voz, como quien admite una afición vergonzante. Basta con detenerse un instante para que una vocecita interior, entrenada a conciencia por el espíritu de la época, nos reproche el minuto malgastado. Nadie nos persigue: nos perseguimos nosotros, que para eso somos modernos.

Было время, когда бездельничать считалось не грехом, а вполне почтенным способом созерцать облака; теперь же праздность превратилась в преступление, в котором мы признаёмся вполголоса, словно сознаваясь в постыдном увлечении. Достаточно остановиться на мгновение, чтобы внутренний голосок, старательно вышколенный духом времени, тут же упрекнул нас за впустую растраченную минуту. Никто нас не преследует: мы преследуем себя сами — на то мы и современные люди.

El nuevo catecismo predica que todo hueco de la jornada debe rellenarse de utilidad, como si el día fuera una maleta a punto de facturar y el reposo, equipaje de más. Así, hemos aprendido a optimizar hasta el sueño, a escuchar pódcasts mientras nos lavamos los dientes y a sentir un vago remordimiento si el café no viene acompañado de algún propósito superior. Que descansar sea hoy una destreza que hay que reaprender dice más de nosotros de lo que quisiéramos reconocer.

Новый катехизис проповедует, что любую пустоту в распорядке дня следует заполнять пользой, как будто день — это чемодан, который вот-вот сдадут в багаж, а отдых — лишний вес. Так мы научились оптимизировать даже сон, слушать подкасты, пока чистим зубы, и испытывать смутные угрызения совести, если кофе не подкреплён каким-нибудь высшим предназначением. То, что умение отдыхать стало навыком, который приходится осваивать заново, говорит о нас больше, чем нам хотелось бы признать.

Lo más cómico del asunto es que esta laboriosidad febril rara vez produce las obras inmortales con que sueña. Quien de veras haya pergeñado algo memorable sabe que las mejores ideas suelen asomar precisamente cuando uno no hace nada: en la ducha, en el paseo sin rumbo, en esa duermevela en la que el cerebro, por fin desatado, hace su trabajo a escondidas. La prisa, lejos de ser madre de la inspiración, suele ser su sepulturera más diligente.

Самое забавное во всём этом то, что лихорадочное трудолюбие крайне редко рождает те бессмертные творения, о которых мечтает. Всякий, кто и вправду создал что-то достойное памяти, знает, что лучшие идеи приходят как раз тогда, когда ничего не делаешь: под душем, на бесцельной прогулке, в той полудрёме, где мозг, наконец освобождённый, тайком делает своё дело. Спешка, отнюдь не будучи матерью вдохновения, чаще всего оказывается самым прилежным его могильщиком.

Conviene sospechar, además, de quién se beneficia de que vivamos exhaustos y orgullosos de estarlo. El agotamiento se ha disfrazado de virtud, y enseñamos las ojeras como antaño se exhibían las medallas, convencidos de que dormir poco es prueba irrefutable de que importamos. Pocas estafas hay tan elegantes como la que nos convence de explotarnos a nosotros mismos y llamarlo, encima, realización personal.

Стоит к тому же задуматься, кому выгодно, чтобы мы жили изнурёнными и при этом гордились этим. Истощение нарядилось в добродетель, и мы выставляем напоказ круги под глазами, как некогда красовались медалями, в убеждении, что недосып — неопровержимое доказательство нашей значимости. Мало найдётся столь изящных афер, как та, что убеждает нас эксплуатировать самих себя да ещё называть это самореализацией.

No abogo, que conste, por la pereza convertida en bandera ni por el elogio fácil del que no mueve un dedo. Lo que reivindico es más modesto y más difícil: el derecho a una tarde inútil, a una conversación que no conduzca a ninguna parte, a mirar por la ventana sin que ello figure luego en informe alguno. Acaso la forma más sutil de rebeldía que nos queda sea, sencillamente, no rentabilizar cada instante. Y si alguien pregunta qué hemos hecho con la tarde, siempre nos quedará el lujo, hoy casi subversivo, de responder con una sonrisa: nada, absolutamente nada.

Я вовсе не ратую, заметьте, за лень, возведённую в знамя, и не воспеваю походя тех, кто палец о палец не ударит. То, что я отстаиваю, скромнее и труднее: право на бесполезный вечер, на разговор, который никуда не ведёт, на возможность смотреть в окно так, чтобы это потом не фигурировало ни в каком отчёте. Пожалуй, самая тонкая форма бунта, что нам ещё осталась, — попросту не обращать в прибыль каждое мгновение. А если кто-нибудь спросит, что мы сделали с этим вечером, у нас всегда останется роскошь — нынче почти подрывная — ответить с улыбкой: ничего, ровным счётом ничего.